Игорь Николаев (red_atomic_tank) wrote,
Игорь Николаев
red_atomic_tank

Categories:

Дети Гамельна

Крысолов ч.2

- Какое сегодня число? - Поинтересовался барон фон Шпильберг у бургомистра.
- Если Дьявол ночью не поменял даты, то 20 июня, – хмуро буркнул фон Шванден. Не нравилось ему все происходящее, очень не нравилось.
Отцы города заблаговременно поднялись на башню ратуши, к небольшой площадке. С высоты в сорок с чем-то локтей, открывался весьма живописный обзор почти всего города. Чтобы долгое ожидание не казалось тягостным, его скрашивали вином и закусками. Несколько взмыленных слуг затащили на площадку фон Шпильберга вместе с коляской, дабы барон так же мог самолично понаблюдать за происходящим.
Ровно в полдень Крысолов вошел в город. И хоть одет был по-прежнему в лохмотья, но криво сшитые лоскутья словно стали ярче, да и сам бродяга как-то вырос, в плечах раздался. В руках он держал дудочку, на таком расстоянии, почти не видную. Крысолов встал точно в середине главной городской площади и поднес маленький инструмент к губам. Колокола отзвонили полдень, и с последним ударом человек в ярких лохмотьях подул в дудку. Тихо-тихо.
Поначалу ничего не случилось, дудочка шипела и слабенько гудела. А затем в чистом, умытом вчерашней грозой воздухе родился звук. Тонкая высокая нота, рождаемая неказистым и стареньким инструментом - задрожала, заплакала человеческим голосом. Звук разносился по площади, рассеивался по улочкам города, проникал в каждый дом, в самые дальние и глухие уголки. Словно труба Иерихона, только не разрушающая, а зовущая. В напеве дудочки слышался приказ, непреклонная жесткая воля, требующая подчинения.
Фон Шванден испуганно оглянулся. Все присутствующие словно превратились в статуи. Двигались только глаза, прикованные к музыканту, как галерные рабы к скамьям. Крысолов медленно шел по городу, выдувая нехитрую мелодию. И, несмотря на расстояние, бургомистр поклялся бы на Библии, именем Божьим, что глаза музыканта закрыты.
Напев дудочки действовал даже на людей, а уж крыс разом превращал в безвольных марионеток. Жители Гамельна предполагали, что крыс в городе великое множество, но никто и представить не мог, что их так много. Из каждого подвала, из каждой подворотни медленно, ступая, словно диковинные механические игрушки, выходили черные звери… Десятки, сотни, тысячи. Одиночки сбивались в группы, те – в стаи, а многочисленные крысиные стаи вливались в единый поток, живые волны черного цвета, следующие за Крысоловом. А крысы не кончались, они все шли и шли на зов старой потрескавшейся дудочки, вторя ей писком множества маленьких глоток.
- Бог мой… - прошептал кто-то из отцов города. – Боже мой, сколько же их…
Фон Швандену показалось, что в крысином писке слышится некая радость. Как у пьяницы, который замерзает в холодной подворотне, но не замечает этого, радуясь хмелю. И бургомистру снова стало жутко. Да так, что все прежние страхи оказались невзрачным пустячком.
- Что он делает? - сумел стряхнуть наваждение кто-то из городских глав. – Он же не гонит крыс, а приманивает!
- Диавольские козни! – только и сумел сказать фон Шпильберг. – Ибо только истинное порождение Сатаны способно на такое! Гляньте туда! На зов этого еретика даже «крысиные короли» вышли из тайных дворцов! Принюхайтесь, смердит серой!
Все начали дружно втягивать воздух, в попытках учуять мерзостное зловоние.
- Зря мы все это затеяли… - проговорил барон, словно и не он сказал давеча последнее слово, дозволяя Крысолову испробовать свои таланты. – И будет нам кара небесная.
- Зато не будет крыс! И некому будет опустошать ваши амбары, барон! – радостно завопил Мундель, указывая пухлой рукой в сторону реки. – Посмотрите, он действительно приманивает крыс, но уводит их из города!
Пока «отцы города» переглядывались и приходили в себя, странная процессия дошла до Везера. Крысолов, не прекращая играть, запрыгнул в лодочку, до того спрятанную в прибрежных кустах. На носу плавучей посудины сидел кто-то, одетый в потрепанный плащ с капюшоном, отлично скрывающий не только лицо, но и очертания фигуры. Неизвестный сноровисто налег на весла, и легкая лодка скользнула к середине реки, словно жук-водомерка.
Крыс вода не остановила. По-прежнему радостно пища, они лезли друг через друга, спешили за волшебным зовом. И река принимала тварей одну за другой. В этом месте Везер разливался в четверть лиги шириною, да и течение было совсем не слабым… Места хватило всем.
Крысолов все играл и играл, словно не легкие у него, а меха кузнечные…
Сомкнулась гостеприимная вода за крысиным арьергардом, над Везщером, ставшим снова безмятежным, пронеслась последняя трель, гулко отозвавшись в колоколах церкви на рыночной площади… Освобожденный от нашествия Гамельн замер, словно город-призрак, ни один житель не осмеливался не то, что выйти, даже нос высунуть из-за затворенных ставень.
- Все, – выдохнул фон Шпильберг. И только сейчас понял, что последние полчаса, так и просидел неподвижно, вцепившись в подлокотники кресла, как в Святое Распятие.
- Все, – несмело поддержал барона Алоиз Мундель. И сразу же перевел разговор на нечто более насущное, деловито предположив. - И сейчас это порождение Тьмы придет требовать расчета. Конрад, стража готова?
Бургомистр с трудом понял, что от него хотят.
- Да, с утра еще все готово, – Фон Шванден кое-как поднялся на ноги. – А пока будем дожидаться дудочника, пойду-ка я, пропущу пару стаканчиков. В горле пересохло.
Барон проводил пошатывающегося на нетвердых ногах бургомистра подозрительным взглядом. И тихо произнес:
- Не нравится в последние дни мне наш Конрад, господа, Бог свидетель. Постарел, сдал почтенный коллега…
- Истинно, господин барон! – подхватил мысль Мундель. – Надо бы подумать, а нужен ли Гамельну такой бургомистр?..

Крысолова пришлось ждать долго. «Отцы» уже успели не один раз обменяться новостями, перемыли кости всем отсутствующим, выпили полбочонка рейнского и убедили себя, что вполне готовы встать на пути Дьявола и его козней.
Наконец, на площадку поднялся музыкант в разноцветном отрепье. То ли долгий подъем по лестнице его так вымотал, то ли то, что играть пришлось без остановки не один час, но Крысолов стал бледной тенью себя «полуденного», который шагнул на камни площади под звон колоколов. Потускневшие глаза, неровная походка, даже щеки ввалились. Полутруп ходячий. А может быть даже вампир какой…
- Приветствую благородное собрание, – Крысолов говорил тихо, долго и с трудом подбирая слова. Поклона приличествующего не сделал, обозначил, не больше.
На приветствие никто не ответил. Присутствующие продолжали разговор, не глядя на гостя, а если все же случалось небрежному взгляду упасть на Крысолова, то взор скользил сквозь него, как через тень.
- Господа! – Крысолов тяжело вздохнул и возвысил голос. – Отлично понимаю, что не во время, и что вам важнее узнать, кто кого поимел на прошлую Пасху, но, может быть, хоть на мгновение оторветесь от столь увлекательного занятия?
- Чего тебе, парень? – первым решил ответить криво усмехающийся фон Шпильберг.
Кто-то бросил к ногам дудочника монету. Одинокий кругляш сиротливо прокатился по доскам, подпрыгнул на щели и упал у драного сапога с отваливающейся, подвязанной бечевкой подошвой. Монета отразила бочком солнечный луч, и то было отнюдь не радостное сияние золота…
Бродяга склонил голову и внимательно посмотрел на щедрую оплату своих трудов.
- Я Крысолов. И я избавил Гамельн от крыс. Я выполнил свою часть работы! – с каждым словом, Крысолов приближался на шаг к хозяевам города. И с каждым шагом, барон по капле терял высокомерную спесь. – Теперь очередь Гамельна! Деньги где?
- Какие деньги?! – собрал всю волю в кулак барон и подался навстречу Крысолову, цепко схватившись за подлокотники своей коляски. – Ты дьявольское отродье, мы все видели, как нечистый вел лодку по воде, скрывая под капюшоном демонический лик!
Барон поднял к небу тощий указательный палец, словно только сейчас понял нечто важное и поспешил поделиться мыслью с остальными.
- Это же наверняка ты, сначала нагнал в Гамельн легионы крыс, а потом их увел, рассчитывая обмануть честных христиан! Вон отсюда, и радуйся, что твой путь сейчас лежит за Везерские ворота, а не на костер! Чернокнижник! – плюнул последним словом фон Шпильберг.
Глухо стукнула алебарда, соприкоснувшись с затылком Крысолова. Петер Гамсун не забыл унижения и поквитался с бродягой. Впрочем, грех убийства городской стражник все же брать на душу не решился и ударил плашмя.
- За ворота его! Будет пытаться войти в город, убить без промедления. Запомнили? – барон хотел было плюнуть на упавшего музыканта, но в последний момент сдержался, не желая ронять и без того пошатнувшееся достоинство.
Фон Шпильберг развернул коляску к коллегам и довольно усмехнулся.
- Учитесь, господа, как следует обращаться с мошенниками!
Ему ответил нестройный хор одобрительных возгласов.

* * *

Вечерний ветерок скользнул по кронам деревьев, колыхнул высокую траву, принес с реки сырой холодок и запах свежести.
- И потом не говори, что не предупреждали, – пробурчал монах, подойдя поближе к телу музыканта. Стражники протащили Крысолова через полгорода, от самой ратуши, и выбросили далеко за воротами. Еще и от души приложились сапогами. Особенно усердствовал старший, в потертом, и не в меру, грязном гамбезоне.
- Зато на руках донесли. Как гостя дорогого, – простонал Крысолов и попытался встать, хотя бы на четвереньки. Получалось плохо, руки разъезжались, но все же со второй попытки устоять вышло. Музыкант потряс головой, и сплюнул кровавым сгустком.
- Пару зубов точно выхлестнули, сволота. Чтоб у них на одном месте чиряк выскочил!
Крысолов поморщился, болезненно скривился, не следовало ему повышать голос, болезненный спазм стрельнул под треснувшими ребрами.
- Один на всех? – поинтересовался Альберт. – Чирей-то?
- Ага. И чтобы жопы посрастались!
Доминиканец присел рядом, протянул избитому чистую тряпицу, заблаговременно смоченную в холодной воде. Крысолов приложил повязку к черно-синей от кровоподтека щеке, скрипнул зубами, пережидая новый приступ боли.
- Ну и зачем это нужно было? – саркастически полюбопытствовал монах. – Коли сразу было ясно, чем закончится? Можно ж было тихо уйти, не возвышая неразумный глас против людской несправедливости. Или ты из тех сектантов, что испытывают любострастие от побоев?
Крысолов помолчал, двигая челюстью.
- Для равновесия, – сказал он, наконец. – Для баланса вещей.
- Чего? – не понял монах.
- Не важно, - исчерпывающе разъяснил музыкант. – Надо было. Не убили – и то ладно.
Крысолов попробовал подняться на ноги, тяжело опираясь на плечо доминиканца. С третьей попытки получилось.
- Пошли, уж, герой, - Альберт подхватил зашатавшегося дудочника. – Там я шалашик сделал, отлежишься, завтра дальше пойдем. Пока местные не решились добить тебя к чертям.
- И что, вам, доминиканцам, и чертей поминать можно? – с живым интересом спросил Крысолов.
- Нам все можно. Даже Люциферу поклонится разрешено. Если надо очень, к вящей славе Господней.
- А сало вам можно? – Крысолов даже остановился на мгновение.
- Сало? – не понял Альберт. – Свиной жир, что ли? Можно, а что?
- Ну, слава Богу, хоть не евреи… - ответил непонятливому доминиканцу Крысолов и медленно захромал по тропинке, не дождавшись, пока тот снова подставит плечо.
Монах лишь тяжело вздохнул, понимая, что ждать здравых рассуждений от старательно, с душой избитого – неразумно.
- Альберт, не спи! Зима приснится, замерзнешь! И Святой Престол не поможет! – окликнул музыкант.
- Русины клятые… - к чему-то проворчал монах и ускорил шаг, догоняя уже довольно далеко ухромавшего Крысолова.

* * *

Неделя прошла, а показалось, что не один год остался за спиной. Подступил день святых Иоанна и Павла. День, когда Гамельн забывал, что он город почтенных, степенных бюргеров и превращался в одной сплошной праздник. С песнями, танцами и вином. Как без вина?! В общем, все как на южных празднествах, которые называются «карнавалами». Только там, на югах, сплошной разврат и поношение Господа, а здесь честное веселье.
Ныне предполагалось праздновать еще и чудесное избавление от крысиного нашествия, а так же изгнание преступного крысолова. В преддверии гуляния фон Шванден напился, быстро и безобразно. Уже в полдень бургомистр с трудом добрался до кабинета, кое-как притворил дверь, и, свалившись на продавленную кровать, уставился в потолок. На душе у бургомистра было неспокойно, с того самого дня, как из города изгнали бродягу с дудочкой.
Где-то за плотно затворенным окном Гамельн веселился, шумел, пил и радовался. Бургомистр закрыл голову подушкой и безуспешно гнал прочь мысли о том, что зря отцы города так обошлись с пришельцем. Даже с нечистью надо держать слово, если уж заключил с ней договор…

Солнце покатилось к заходу, часы на ратуше отзвонили шесть часов. Каменные дома бросили на бурлящие весельем улицы длинные тени. Самые воздержанные горожане уже потихоньку собирались, чтобы мирно отойти ко сну под родной крышей. Самые охочие до выпивки уже хлебали «свиное вино», то есть последнюю кружку или чарку, после которой впору становиться на четвереньки и хрюкать.
Ровно в шесть вечера на Маркткирхе вдруг кто-то заметил музыканта. Никто не видел, как Крысолов вошел в город, он просто взялся, словно из ниоткуда, все в том же рванье. На губах музыканта играла кривоватая, недобрая усмешка, а в руках он держал дудочку, только уже другую. Если прежняя была деревянной и потрескавшейся, то эта отливала металлическим блеском, будто сделанная из золота. Того самого золота, в котором отказали городские главы. В зрачках Крысолова отражались факелы и лампы, словно отсвет далеких пожаров и каждый, кто заглядывал в бездонные глаза музыканта, поневоле вздрагивал.
Кто-то нашаривал дубинку поувесистее, кто-то предлагал кликнуть стражу, вроде даже послали за ней. Но все это делали тихонько, как бы исподтишка, стараясь не попадаться на глаза дудочнику. А тот неспешно шагал по улицам Гамельна, скользя холодным немигающим взором поверх горожан, покручивая в длинных бледных пальцах золотую дудочку.
Крысолов пришел взыскать долг и проценты.
Никто так потом и не вспомнил, кто первым крикнул «Бей его! Крысолов вернулся!». А может, вспоминать не хотел. Потому что когда толпа переборола робость и качнулась в едином порыве к музыканту, стаей крыс, набегающих на мешок с зерном, Крысолов кротко улыбнулся гамельнцам и поднес к губам флейту.
Теперь ее высокий напев повелевал отнюдь не крысами.
Ноги сами понеслись в пляс под странную мелодию. Рваный ритм затягивал, заставлял бездумно дергаться всем телом, выбрасывая вверх руки, приседая, тряся головой…
А еще к Крысолову сходились со всего города дети. Совсем малыши и чуть постарше. Даже почти взрослые были. Дети окружали музыканта безмолвным кольцом, следя за каждым движением, и ни единой мысли не было в их светящихся глазах. Только слепое обожание и бездумная вера.
Бургомистр лишь плотнее нахлобучил на гудящую голову подушку, его ноги выбивали дробь по солидной дубовой спинке кровати. Оказавшийся на рыночной площади барон, что в который раз рассказывал благодарным слушателям, как он ловко с безродным бродягой разделался, в панике попытался укатить кресло-коляску. Но руки сами крутанули колеса в ритме танца, коляска не выдержала и перевернулась, Фон Шпильберг задергался на мостовой, как раздавленный жук. Петер Гамсун выхватил, было, длинный кинжал, но клинок жалобно зазвенел по мостовой, а сын стражника, выбивший оружие из рук отца, радостно вбежал в круг. Дети с радостью подвинулись, уступая мальчишке место в общем строю.
Крысолов улыбался краем рта. Его глаза смеялись. Музыкант шагнул вперед, и вместе с ним шагнули дети. А взрослые все отчаяннее вытанцовывали, будучи не в силах остановиться. Так они и шли, до набережной – Крысолов с дудочкой, за ним дети, а дальше немногочисленные родители, из тех, кто сумел самую малость превозмочь дьявольский ритм пляски. Словно неприкаянные потусторонние тени, взрослые следовали за детьми, не в силах догнать своих чад, судорожно взмахивая руками в такт музыке. А потом были двести локтей до баржи, которая ночью пришла якобы под загрузку зерном. Алоиз Мундель еще удивлялся, что в самый канун праздника явились, не побоялись Гнева Господнего.
Первым на борт поднялся Крысолов, твердо ступая по широким – в самый раз бочки катать – деревянным сходням. И играл, пока нога последнего ребенка не ступила на палубу баржи, пока матросы не втянули сходни на борт. Баржа, подгоняемая течением и развернувшимся парусом, понемногу отваливала от берега…
На берегу пытались встать на ноги измотанные до полного бессилия горожане, хуля Небеса и грозя страшными карами похитителю. А на барже, все, кроме детей и Крысолова, вытаскивали из ушей смолу и прочие заглушки.
- Ну, ты даешь! – безрадостно восхитился монах Альберт, одетый уже не в доминиканскую пелерину, а в рабочую крутку. – Если бы не предупредил, я бы сам под святого Витта заделался бы!
- Команда как? – перебил его Крысолов.
- Надежная, – ответил доминиканец. – Как ты и указывал, мазуры, пара гуцулов. Понимают только на своем, ну и когда про деньги разговор заходит.
- Кстати, о деньгах и прочем воздаянии…
- Магистр просил не беспокоиться. «Ласточка» идет в Бремен. Там вопрос и решится окончательно. Но, пока, если предварительно… - монах склонился к уху и понизил голос, предусмотрительно оглядываясь. – Название «Дечин» тебе что-то говорит?
- На юге Чехии где-то? - попробовал угадать Крысолов, так же тихо и с оглядкой.
- Практически. На севере, - отрывисто уточнил монах. - Небольшой городок. Рядом горы. Замок местного барона отдают в полное распоряжение. Так что, все, по списку.
Альберт хлопнул музыканта по спине и попробовал утешить мрачного служителя церкви:
– Ты еще возьмешь Вольфрама за бейцалы. И найдешь Зимний Виноградник.
- Главное, за поиском, себя не потерять… - скрипнул доминиканец. Монах посмотрел на детей и отвернулся. Маленькие гамельнцы с прежним восхищением смотрели на Крысолова. Тот давно спрятал золотую дудочку-флейту, но ее волшебство и не думало прекращаться.
- Дети… - прошептал Альберт.
- Что насчет детей? – вопросил Крысолов, незаметно напрягаясь. – Тоже все по уговору?
- Будем в Бремене, отберешь себе, сколько надо, - с горечью ответил монах, крестясь. - Святой Престол не … не возражает. И даже, в свете твоих заслуг перед Церковью, прошлых и обещанных в будущем, изволил тебе помощь оказать. Советом и действием.
- Славно, - кивнул музыкант.
- Орфей … - пробормотал Альберт.
- Не угадал, - немедленно отозвался Крысолов. – Хотя ход мыслей в чем-то верный… Но все равно ошибаешься.
Скрипели под напором ветра снасти, баржа бодро катилась по реке, лунная дорожка пробежала по мелким волнам. Молчали нанятые мазуры и пара гуцулов. Молчали и дети. Доминиканец в очередной раз осенил себя крестом и неожиданно резко, едва ли не с ненавистью выдохнул:
- А что будешь делать после?
- После? – не понял Крысолов.
- Когда эти станут… непригодны. Когда одни не выдержат, другие погибнут, третьи состарятся. Снова придешь в какой-нибудь город и сыграешь на людской алчности, как на флейте?
- Я думал, ты понимаешь, - печально вымолвил музыкант. – И уж всяко не слугам Церкви судить меня после пастушка Стефана из Клуа.
- Понимаю… И все же, одно дело – думать, оценивать, взвешивать отстраненно… А другое – видеть воочию.
Доминиканец махнул рукой в сторону детей. Его глаза блеснули в лунном свете, словно наполненные слезами.
- Что же ты будешь делать после? – требовательно повторил Альберт.
- Посмотрим, - неопределенно ответил Крысолов, глядя на темную, почти черную воду. – Когда это время придет, тогда и посмотрим…
___________________________

Орфей - персонаж древнегреческой мифологии, сын фракийского речного бога Эагра и музы Каллиопы. Певец и музыкант, способный управлять людьми и животными. Орфей был столь искусен, что очаровал даже владыку подземного царства Аида.
"Пастушок Стефан из Клуа" - Крысолов вполне прозрачно намекает на печально знаменитый "Крестовый поход детей" (1212 год), в котором участвовало около тридцати тысяч детей, подростков и юношей. Поход был поддержан орденом францисканцев. Основная масса крестоносцев так и не смогла переправиться морем до Палестины, многие погибли, часть предположительно была обманута перевозчиками и продана работорговцам.
Tags: Дети Гамельна
Subscribe

  • "Дюна"

    Я не должен бояться Вильнева. Страх убивает разум. Страх это малая смерть, влекущая за собой полное уничтожение. Я куплю билет и во тьме кинотеатра…

  • Записался в Великий Джихад...

    ... т.е. купил билет на " Дюну". Гореть - так с комфортом, в удобном кресле. Сеанс завтра и утренний, так что о впечатлениях сразу подробно напишу.

  • не только лишь каждый вспомнит... :-))

    Все-таки французская школа рисования - мрачная хтонь. Но Мебиус был крут.

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 11 comments

  • "Дюна"

    Я не должен бояться Вильнева. Страх убивает разум. Страх это малая смерть, влекущая за собой полное уничтожение. Я куплю билет и во тьме кинотеатра…

  • Записался в Великий Джихад...

    ... т.е. купил билет на " Дюну". Гореть - так с комфортом, в удобном кресле. Сеанс завтра и утренний, так что о впечатлениях сразу подробно напишу.

  • не только лишь каждый вспомнит... :-))

    Все-таки французская школа рисования - мрачная хтонь. Но Мебиус был крут.